Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

...а пионер должен быть вежливым

Петер Хертлинг "Любовь"

Он открыл ночь
Он открыл обманы дыхания
и переплетения рук

и дверь
что открывается только внутрь
и разговоры ветра

Он открыл
несколько слов
никем никогда не изменяемых
но изменяющихся постоянно
...а пионер должен быть вежливым

Милорад Павич

Человеческие мысли как комнаты. Бывают роскошные дворцы, а бывают и чердаки под крышей. Есть солнечные, а есть и темные. Одни смотрят на реку и небо, а другие на вентиляционный люк или подвал. А слова как вещи, они могут перемещаться из одной комнаты в другую. Наши мысли, то есть наши комнаты, составляют анфилады дворцов или казарм, а могут быть и чужим жилищем, в котором мы только снимаем угол. Иногда, особенно ночью, мы оказываемся перед закрытыми на замок дверями и не можем выйти наружу. Мы заточены в темнице, до тех пор пока сны не избавят нас и не выпустят на свободу. Но снов, как и сватов, надо еще дождаться. А пока их нет, владычествует бессонница. Говорят, есть две бессонницы, они словно две сестры. Одна приходит, когда ты не можешь заснуть, а другая, когда просыпаешься среди ночи. Первая — мать лжи, вторая — мать правды.
о луноликие богини

Эльфрида Элинек

"...Странно: читая что-нибудь, я нередко замечаю, что внимательность прочтения текста зависит от моего почтения к нему. Зависимость эта причудлива. На философские книги я бросаюсь как стервятник. Некто перелистывает страницу за страницей, и вдруг я осознаю: этот некто — я, и тотчас, издав беззвучный крик, камнем падаю на какую-то мысль, хватаю ее, окровавленную, липкую, и пожираю, упиваясь соками мудрости, — картина, прямо скажем, неаппетитная; в следующий миг я спешу дальше (но то, что так быстро промелькнуло, должно еще хоть раз появиться снова, и тогда оно, может быть, останется при мне!), смотрю, на что годится моя добыча, подхваченная чужая мысль, и вмуровываю ее в свой текст, — так в древности замуровывали в фундамент строящегося здания какую — нибудь живую тварь. Вероятно, чтобы постройка дольше простояла. Моим текстам вряд ли суждена долгая жизнь, хотя я замуровала в них кусочки живой плоти Хайдеггера и Ницше; кстати, замуровала не украдкой, хоть и украла, что замуровала. Литературоведы и критики пусть потом ищут, где собака зарыта, не стоило бы ее искать, но они все-таки ищут. Может быть, потому, что я то и дело шлепаю их по рукам.

А когда я читаю детективы и тому подобное, просто для удовольствия, то вот что удивительно — очень часто в конце абзаца я невольно возвращаюсь к началу и перечитываю все заново, читаю, так сказать, вперед-назад (научиться бы так же мыслить, снова и снова возвращаясь к началу; научилась бы — глядишь, набралась бы ума, его много не бывает), и в итоге, выходит, прочитываю текст дважды, а уж это совершенно лишнее, ведь любимые книги (какие — не скажу, или сказать? — нет, не скажу, откровенность здесь неуместна, да и меня саму откровенность лишь смутила бы, хотя перед кем смущаться, если я читаю любимые книжки наедине с собой?) — любимые книги я все равно перечитываю по нескольку раз и, бывает, какую-то прочитываю дважды за один присест. Чтобы гарантировать забывание? Повторение — мать учения, верно. Но любимые книги я перечитываю заново не ради того, чтобы лучше запомнить. Сообразив, что какие-то вещи необходимо запомнить, я пугаюсь, да так, что крепко зажмуриваюсь и боюсь на них смотреть, отвожу глаза, только бы не видеть книг, которые нужно (а то и обязательно нужно) помнить, я заглядываю в них одним глазком или пробегаю по диагонали, впопыхах, точно боюсь, как бы не рухнули столпы, застывшие соляные столпы, грубо вытесанные по моему образу и подобию, — если они обрушатся, меня расплющит что-то громадное и темное, то есть я сама, потому что, всмотревшись в себя, я разгляжу нечто такое, чего и вовсе на свете нет. Поэтому я боюсь разглядывать что — либо слишком пристально. Взгляд может убить, чтение — погубить. Без чтения я не могу обходиться, но тут требуется большая осторожность, не то в ответ на дерзкий взгляд получишь оплеуху. Я точно знаю, на каких страницах (например, с 3-й по 428-ю) я могу чувствовать себя в безопасности и никакой беды со мной не стрясется. Но если углубиться в дебри, что-нибудь может броситься в глаза, и тогда изволь, проси ближнего, чтобы вынул у тебя бревно из глаза. А это болезненно. И ближнего обычно нет поблизости. Я сама захотела, чтобы никого поблизости не было"
...а пионер должен быть вежливым

Сергей Шестаков

На всех языках твое имя звучит одинаково, как
Не кутай, не прячь в непривычные слуху фонемы,–
В молчании пядениц, в жестах, в укорах, в трамвайных звонках,
В сиянии лотоса, в белом жерле хризантемы.
Какая внезапная сила, какая невольная власть
Бывает у звука, и полночью, им населенной,
Кому суждено содрогнуться – и к этим ладоням припасть
С мучительной нежностью, с ласкою сладко-соленой,
Кому суждено, снаряжая доселе невиданный флот,
Готовиться к битве за право блаженного плена?–
И новые стяги поднимут, и новая Троя падет,
И все повторится, и ты не вернешься, Елена...
...а пионер должен быть вежливым

Сергей Шестаков

Вспоминать,но реже,не по звонку
Заскучавшей боли,уподобляя
Сердце раненому зверьку,
Так до воя можно дойти,до лая,
Так дичают,всякий теряя стыд
Оттого,что пахнет полынью донник,
Оттого,что эта земля стоит
Не на трех китах,а на двух ладонях...
...а пионер должен быть вежливым

дмитрий григорьев "Зимний Пигмалион"

Меня вылепило из тьмы
жёлтое пламя зимы,
тебя вылепили из снега
мои руки.

Я долго искал место
нашей будущей встречи,
обошёл все скверы,
проходные дворы и колодцы,
пока на самой окраине
не увидел пустое поле,
где снег глубже, чем по колено,
и клевер-зверобой-ромашки
цветут каждое лето.

Затем, убирая лишнее
из нелепого снежного кома,
я вспоминал детали:
чем дальше, тем тоньше и тоньше,
вплоть до родинки на предплечье,
до шрама на правом запястье.

Я помню, ещё в школе
ты стеклом порезала вену,
и я зажимал пальцем
тонкую струйку крови...
Не плачь, подожди немного,
дай мне закончить глаза.

Мои руки тебя обжигают,
их тепло становится болью,
бегут из-под пальцев капли
вниз, туда, где под снегом
клевер-зверобой-ромашки.

Я знаю, что мы не успеем
и слова сказать друг другу,
остаётся одним утешаться:
тьма вокруг – наша свобода,
и мы в ней вместе растаем.
...а пионер должен быть вежливым

дмитрий григорьев

Пламя выглядывает
из маленького окошка,
в нём весело так сгорает,
так красиво сгорает,
словно играет
всё, что было раньше
деревом-картоном-бумагой,
в небо улетает!

Пламя смеётся,
приглашая меня в гости:
"Я буду облизывать тебя
своими языками, –
говорит пламя, –
ты не знаешь ласк горячее,
оставь своих женщин
и потанцуй со мной!"

"Ты сам меня зажёг, –
говорит пламя, –
ты мне отец и брат,
и мы будем всегда вместе,
ведь всё, что сгорело,
не знает дороги назад".

Но что я могу ответить,
если внутри пылает,
так жарко внутри пылает,
выжигая дотла меня,
и пламя становится тенью
совсем другого огня.
...а пионер должен быть вежливым

дмитрий григорьев

Ничего не делала сама,
иногда сходила с ума
словно с холма,
сама себе свобода,
сама себе тюрьма,
расправляла пальцами небо,
баюкала словно ребенка
дрожащий воздух,
не трогала там, где тонко,
и ночью читала по звёздам
расписание полётов
стрекоз и поденок,
так и жила без крыши
в башне из лепестков вишни,
в платье из южного ветра,
и ездила безбилетно
до самого края света.
...а пионер должен быть вежливым

дмитрий григорьев

В кармане у неё волшебная гайка,
а у тебя – волшебный болт,
и если ты скажешь: "дай-ка!",
она ответит: "пошли..."

Но если у тебя другая резьба,
значит, парень, тебе не судьба,
иди примеряй к другой,
обычной гайке
с правильной резьбой.
...а пионер должен быть вежливым

дмитрий григорьев

вспоминая он собирал
время рассыпанное по крупицам по городам
семя оставленное в женщинах растаявший дым
над ним пролетала птица называлась всегда
и он её тень собирал в ладонь словно ягоды
вспоминая всю боль и всю сладость и всю
свою смерть на поводке как собаку водил
вспоминая долги возвращал оставался один
всех прощаний печаль вспоминая прощенья просил
на вокзале в кафе пил вино и собаку кормил
пряча крылья в плаще за плечами